Евгения Ракова родилась 12 октября 1935 года в деревне Скавышки Толочинского района. Там прошла большая часть ее жизни, только в 2012-м переехала в Коханово к сыну Николаю и невестке Татьяне. Детство Евгении Захаровны забрала война: жизнь в оккупации была полна лишений, опасностей и страха, а после освобождения страны в условиях послевоенной разрухи пришлось еще несколько лет страдать от голода, к тому же без мужчины в доме, потому что отец, вернувшийся из немецкого плена, много болел и умер в 1946 году, оставив жену с шестью детьми.
— В первые дни война нас не очень коснулась, — вспоминает Евгения Захаровна. — Мне тогда было пять лет. Бесконечно шли и ехали немцы на танках, машинах, мотоциклах, заходили в наш двор, говорили что-то, смеялись. Я с любопытством смотрела на все это и думала: «Это такая война? Ну, так хорошая война».
Но в скором времени стало понятно, что незваные гости приехали не только посмеяться. Начался грабеж и уничтожение населения. Дедушку (маминого отца) и его 14-летнюю внучку (двоюродную сестру Евгении) расстреляли:
— Вместе с другими людьми, в том числе с двумя пойманными в Дроздово партизанами, куда-то их увезли, а потом, как рассказывали люди, где-то под Борисовом стали сортировать: приказали здоровым идти в одну сторону, а больным в другую. Дедушка с сестрой пошли к больным и думали, что их сейчас отпустят домой, а их всех расстреляли. Здоровых же увезли в Германию.
Запомнились и похороны на деревенском кладбище трех убитых немцами партизан: тела без гробов положили на солому и накрыли шинелями. Эту могилу Евгения Захаровна всегда посещает на Радуницу. Не вернулись с фронта три маминых брата.
И взрослые, и дети жили в постоянном ожидании чего-то страшного, были готовы к самыми трагическим событиям:
— Однажды всю деревню собрали на улице, не знаю зачем, мало что понимала тогда. А я стою и думаю: «Ну, расстреливать нас не будут, нас же много здесь», — такое понятие детское было, что если много, то не расстреляют.
Когда всех отпустили, семья вернулась домой и увидела, что там все перевернуто вверх дном:
— Шкаф повалили, подушку разрезали, все разбросали — искали, чем поживиться, а поживиться нечем, беднота и голь, самим есть нечего…
Семья держала кур, и когда в деревне появлялись немцы или полицаи, птицу загоняли под крыльцо (в нем был высокий фундамент — места хватало).
— Куры и сами как-будто понимали, послушно прятались туда и сидели, — приводит подробности Евгения Захаровна. — Как-то моя старшая сестра пугнула их, чтобы убегали, а полицай это заметил и собрался ее расстрелять. Мама бросилась на колени и еле упросила, чтобы не убивал.
Хотя немцы в деревне не стояли, только наведывались, никто не чувствовал себя хозяином на своей земле и в собственном доме. Был случай: пошел слух, что Скавышки собрались сжечь, и все бросились убегать в Бушмин, но обошлось, деревню не тронули. А однажды немцы выгнали семью из дома и стали располагаться в нем для длительного проживания, но тут им поступил приказ уходить.
Помнится момент освобождения: сначала была бомбежка и стрельба, все, как обычно в таких ситуациях, прятались кто в погребе, кто где, а потом побежали встречать своих.
В первые годы после войны жить легче не стало: разруха, нищета, непосильный труд.
— Бабы таскали плуги. Палка такая длинная, а мы, дети, подбежим и помогаем. Они нам: «Ой, спасибо вам», и мы стараемся, голодные, — описывает Евгения Захаровна картины своего безрадостного детства. — Есть было нечего, собирали на поле гнилую картошку, колоски, клевер. Клевер мама сушила, перетирала и пекла из него лепешки. Испечет, поделит всем поровну, я свой кусочек съем — чей-то уже не возьму. Мак и коноплю ели, наркоманов тогда никто никаких не знал, мак у всех в огороде рос: семян натрясешь на ладонь — и в рот. Конопля возле школы, на перемене выбегаем — и на поле. Летом — в лес за ягодами. Одежды и обуви не было, я босая ходила в школу, в Анелино, однажды ногу сильно порезала. Из-за этой бедности после четырех классов меня отдали в Толочин в няньки — досматривать ребенка в одной семье.
Стало легче, когда старшего брата взяли трактористом в колхоз. Евгении все же удалось окончить 7 классов, и после школы она тоже стала работать в сельском хозяйстве, которому посвятила всю жизнь.
— Вот теперь бы только жить и радоваться, но как посмотрю, уже почти никого не осталось из моих ровесников, — вздыхает Евгения Захаровна. — Бывает, не спится ночью, вспоминаю свою деревню, где чья хата стояла, сколько колодцев было (девять штук насчитала по памяти). И когда кто-нибудь говорит, что сегодня плохо живется, я отвечаю: «Не знаете вы, что значит плохая жизнь! Войны не видели и голода!» Когда прихожу на День Победы на митинг, то сколько там стою, столько и плачу, смотрю на детей, на взрослых, — и из-за слез не вижу ничего.
— В первые дни война нас не очень коснулась, — вспоминает Евгения Захаровна. — Мне тогда было пять лет. Бесконечно шли и ехали немцы на танках, машинах, мотоциклах, заходили в наш двор, говорили что-то, смеялись. Я с любопытством смотрела на все это и думала: «Это такая война? Ну, так хорошая война».
Но в скором времени стало понятно, что незваные гости приехали не только посмеяться. Начался грабеж и уничтожение населения. Дедушку (маминого отца) и его 14-летнюю внучку (двоюродную сестру Евгении) расстреляли:
— Вместе с другими людьми, в том числе с двумя пойманными в Дроздово партизанами, куда-то их увезли, а потом, как рассказывали люди, где-то под Борисовом стали сортировать: приказали здоровым идти в одну сторону, а больным в другую. Дедушка с сестрой пошли к больным и думали, что их сейчас отпустят домой, а их всех расстреляли. Здоровых же увезли в Германию.
Запомнились и похороны на деревенском кладбище трех убитых немцами партизан: тела без гробов положили на солому и накрыли шинелями. Эту могилу Евгения Захаровна всегда посещает на Радуницу. Не вернулись с фронта три маминых брата.
И взрослые, и дети жили в постоянном ожидании чего-то страшного, были готовы к самыми трагическим событиям:
— Однажды всю деревню собрали на улице, не знаю зачем, мало что понимала тогда. А я стою и думаю: «Ну, расстреливать нас не будут, нас же много здесь», — такое понятие детское было, что если много, то не расстреляют.
Когда всех отпустили, семья вернулась домой и увидела, что там все перевернуто вверх дном:
— Шкаф повалили, подушку разрезали, все разбросали — искали, чем поживиться, а поживиться нечем, беднота и голь, самим есть нечего…
Семья держала кур, и когда в деревне появлялись немцы или полицаи, птицу загоняли под крыльцо (в нем был высокий фундамент — места хватало).
— Куры и сами как-будто понимали, послушно прятались туда и сидели, — приводит подробности Евгения Захаровна. — Как-то моя старшая сестра пугнула их, чтобы убегали, а полицай это заметил и собрался ее расстрелять. Мама бросилась на колени и еле упросила, чтобы не убивал.
Хотя немцы в деревне не стояли, только наведывались, никто не чувствовал себя хозяином на своей земле и в собственном доме. Был случай: пошел слух, что Скавышки собрались сжечь, и все бросились убегать в Бушмин, но обошлось, деревню не тронули. А однажды немцы выгнали семью из дома и стали располагаться в нем для длительного проживания, но тут им поступил приказ уходить.
Помнится момент освобождения: сначала была бомбежка и стрельба, все, как обычно в таких ситуациях, прятались кто в погребе, кто где, а потом побежали встречать своих.
В первые годы после войны жить легче не стало: разруха, нищета, непосильный труд.
— Бабы таскали плуги. Палка такая длинная, а мы, дети, подбежим и помогаем. Они нам: «Ой, спасибо вам», и мы стараемся, голодные, — описывает Евгения Захаровна картины своего безрадостного детства. — Есть было нечего, собирали на поле гнилую картошку, колоски, клевер. Клевер мама сушила, перетирала и пекла из него лепешки. Испечет, поделит всем поровну, я свой кусочек съем — чей-то уже не возьму. Мак и коноплю ели, наркоманов тогда никто никаких не знал, мак у всех в огороде рос: семян натрясешь на ладонь — и в рот. Конопля возле школы, на перемене выбегаем — и на поле. Летом — в лес за ягодами. Одежды и обуви не было, я босая ходила в школу, в Анелино, однажды ногу сильно порезала. Из-за этой бедности после четырех классов меня отдали в Толочин в няньки — досматривать ребенка в одной семье.
Стало легче, когда старшего брата взяли трактористом в колхоз. Евгении все же удалось окончить 7 классов, и после школы она тоже стала работать в сельском хозяйстве, которому посвятила всю жизнь.
— Вот теперь бы только жить и радоваться, но как посмотрю, уже почти никого не осталось из моих ровесников, — вздыхает Евгения Захаровна. — Бывает, не спится ночью, вспоминаю свою деревню, где чья хата стояла, сколько колодцев было (девять штук насчитала по памяти). И когда кто-нибудь говорит, что сегодня плохо живется, я отвечаю: «Не знаете вы, что значит плохая жизнь! Войны не видели и голода!» Когда прихожу на День Победы на митинг, то сколько там стою, столько и плачу, смотрю на детей, на взрослых, — и из-за слез не вижу ничего.
Сергей АБРАМОВИЧ.